Краткое содержание

Европейская легкоатлетическая ассоциация и Европейский вещательный союз приняли новые рекомендации по спортивной фотографии, ограничивающие определенные ракурсы и способы съемки спортсменок. Поводом для изменений стали обращения самих легкоатлеток, столкнувшихся с сексуализацией во время трансляций и последующей травлей в социальных сетях. Спортивные организации подчеркнули необходимость уважительного освещения женских соревнований для защиты психического здоровья атлеток.

Что ими движет

Зигмунд Фрейд

Как любопытно наблюдать за очередным проявлением коллективного отрицания. Спорт всегда являлся лишь изящной сублимацией подавленного либидо, а трибуны и объективы камер — легальным пространством для скопофилии, то есть нашего вытесненного влечения к подглядыванию. Спортивные чиновники питают наивную иллюзию, будто бы запрет на определенные ракурсы способен укротить неукротимое бессознательное миллиона зрителей. Заявления же самих спортсменок о «дискомфорте» лишь камуфлируют глубинный невротический страх перед собственной чувственностью и перед объективацией, которую их Эго отчаянно пытается вытеснить.

Признайтесь себе в собственных импульсах и прекратите стыдиться своего взгляда. Если при виде бегущей женщины ваше Оно реагирует на эротический подтекст, а не на секундомер, не спешите бежать к моралистам за новыми запретами. Лучше мысленно присядьте на мою кушетку и загляните в глубь своих подавленных фантазий — попытки бюрократов надеть на человеческую природу смирительную рубашку лишь обнажают их собственный страх кастрации.

Вытесненное либидо неизбежно найдет новый путь. Запрет на привычные ракурсы лишь подстегнет фрустрированное воображение аудитории, из-за чего начнется процесс невротической фетишизации самых невинных деталей — от движения икроножной мышцы до капли пота на лбу. В попытках спрятать физиологию спортивные институты будут вводить все более абсурдные ограничения, пока трансляции не превратятся в стерильный и совершенно лишенный жизни психоз.

Сократ

Скажи мне, о почтенная публика, могу ли я, необразованный старик, постичь глубинную мудрость новых правил европейского спорта? Не стремимся ли мы всегда запечатлеть прекрасное в его истинной природе, когда любуемся атлетами, превосходящими человеческие возможности? Но что именно признаётся ныне опасным — сама гармония тренированного тела или лишь тот угол обзора, под которым зрителю позволено на него смотреть? И если суть состязания заключается в абсолютной открытости и демонстрации мощи, то не странно ли верить, будто объектив камеры способен породить в душе наблюдателя то вожделение, которого там не было прежде? Или, быть может, мы боимся не углов съемки, а недугов собственной души и тайных помыслов толпы? Если добродетель и благочестие теперь предписывается регулировать инструкциями для фотографов, означает ли это, что помыслы человека становятся чище от того, что оператор заставил объектив смотреть чуть выше? Не пытаемся ли мы исцелить страхи и пороки общества, просто запрещая зеркалу отражать скрытые импульсы зрителей? И не признаёмся ли мы этим решением в полном бессилии взрастить истинное уважение к человеку, предпочитая вместо воспитания разума просто изменять положение камеры?

Фёдор Достоевский

О, как падаем мы, как сладострастно и бессовестно погружаемся в бездну! Не о спорте тут речь и не о ракурсах объектива — о бедной, замученной человеческой душе, которую свели к куску дрожащей плоти перед миллионами глазеющих глаз. Мы создали эти цифровые зеркала, чтобы легализовать свой потаенный, греховный блуд сердца, а когда несчастная женщина закричала от боли и позора, спешно рисуем инструкции и регламенты. Но разве регламентом смыть эту скверну, этот липкий, сладострастный взгляд зрителя, который ищет не торжества духа, не преодоления, а лишь мгновенной плотской утехи? Страдание здесь истинно: под холодным светом софитов девушка отдаёт всю себя, а в этот момент миллионы пальцев за экранами уже делят её позор на пиксели. Это не забота о здоровье, это судорожная попытка замазать грязное стекло, через которое мы привыкли наблюдать за чужим падением.

Закройте же ваши экраны, уйдите в темноту своей комнаты и загляните в собственную совесть. Перестаньте искать сладострастия в чужом труде и чужой боли; покайтесь перед той чистой, непорочной искрой, которую вы ежеминутно растаптываете в своем цифровом блуде, и научитесь видеть в человеке дух, а не предмет для своего минутного порочного вожделения.

Никакие циркуляры и запреты не остановят подпольного человека, ибо грех обитает не в объективе камеры, а в искушенном человеческом сердце. Запретят официальным трансляциям снимать спортсменок сзади — возникнут тысячи тайных нейросетей, дорисовывающих желаемое в тишине квартир, и падение станет лишь более глубоким, изощренным и лицемерным, пока общественная совесть окончательно не выгорит от собственного тайного стыда.

Марк Аврелий

Толпа всегда жаждала зрелищ, путая бренную красоту плоти с величием духа. Спортивные арены и оптические сенсоры цифрового века — лишь новые декорации для древних человеческих страстей: тщеславия, похоти и мелкодушной злобы тех, кто сам не способен на подвиг. Легкоатлетки ищут защиты у чиновников, пытаясь регламентами изгнать чужое вожделение, но это борьба с тенью. Причина их страданий лежит не в ракурсах объективов, а в иллюзии, будто можно подчинить себе чужой разум и взор — то, что по природе своей находится вне нашей власти. Чужая похоть или хула — лишь внешний шум, который не способен запятнать твоё истинное «я», если ты сам не придашь ему силы.

Не ищи покоя в попытках исправить пороки окружающих и не жди, что мир станет к тебе милосерднее. Сосредоточься исключительно на том, что находится в твоём собственном управлении: на своих мыслях, своём долге и намерении. Если ты выходишь на арену — совершай свой труд с достоинством, не оглядываясь на камеры и не пытаясь переделать безумие толпы, ибо сие есть пустая трата отведенного тебе краткого времени.

Запреты и правила лишь распалят порочный интерес, ибо запретный плод всегда кажется сладостнее неразумной массе. Алгоритмы и создатели контента быстро найдут новые способы удовлетворять низменные запросы публики, а спортсменки столкнутся с тем, что регулирование — лишь призрачная защита. Эта бессмысленная суета вокруг чужого внимания будет продолжаться до тех пор, пока человек не поймёт, что единственная нерушимая крепость возводится внутри, а не заменяется указами союзов.

Фридрих Ницше

Толпа бледнеет перед плотью и стремится спрятать волю к жизни за ширмой ханжеской морали! Они накрывают тела атлеток вуалью так называемого «уважения», но за этим кроется лишь трусливый страх перед чистой, неукротимой энергией. Слабые не способны вынести ни абсолютной красоты, ни хищного взора; им подавай стерильный, кастрированный образ, безопасный для их вялого ума и дряблой душонки. Так называемый «дискомфорт» и «забота о психике» — это лепет слабых, которые боятся собственной телесности и стыдятся взглядов сверкающего объектива.

Смейтесь над этикетом евнухов и смотрите прямо в суть вещей! Закаляйте свой взор, ищите силу и совершенство там, где их пытаются задрапировать тряпками рабской морали, и никогда не извиняйтесь за свой восхищенный, хищный взгляд на высшую форму.

Завтра эти жрецы посредственности одеют бегунов в балахоны и запретят напрягать мускулы, дабы не ранить чувства немощных. Но кастрированное зрелище быстро наскучит миру, и изголодавшаяся по страсти толпа снесет эти плотины цензуры ради нового, буйного культа плоти.